Мы знакомы много стихи

мы знакомы с тобой удивительно много лет,

мы знакомы много стихи

А мы знакомы не так много, Хотя уже целых пять лет. Ну кто бы, правда, мог подумать, Что столько времени прошло С тех пор, как первый раз взглянули . 'Мы знакомы много лет ' Стихи о первой любви. Мы знакомы много лет, Шли плечом к плечу, Но настал в жизни момент, Всё оборвалось вдруг!. Стихи о особенной и незабываемой любви с первого взгляда! И вроде бы людей вокруг безумно много, Мы знакомы как будто всю жизнь! И застыл.

Будильник, чайник на электроплитке, сто метров от платформы до калитки - все до минут сложилось, утряслось Но где-то глубоко, я это знаю, живет во мне, как отголосок мая, все тот же майский, въедливый вопрос: Ну хоть к полудню я не опоздаю?

И, словно девушка из врубелевской рамы, вслед из окна с надеждой смотрит мама, такая же, как в мае, молодая. Но что-то переменится однажды, накатит ярко-рыжим колесом. И все вокруг закрутится-завертится в стремительной осенней карусели. И все само собою переменится в каких-то две неполные недели. И только мы, уже в который раз, обмануты своей непогрешимостью, не замечаем, что опять без нас все состоялось, все уже свершилось: Вот догорят на клумбах георгины, и рынок сам рассудит - что почем.

Это мне за сто метров уже сквозь промытые стекла до блеска машет синим крылом занавеска из окна на втором этаже. Это здесь, вдоль стены вперевалку в коридорах моей коммуналки, где наставники были шумны, я разучивал снова и снова первый шаг свой и первое слово, то, с чего начинаемся. Я из этого дома на Рижской, где учились отнюдь не по книжкам в дерзких послевоенных дворах. Где скулить и ловчить не умели, где однажды и разом взрослели, созревая порой впопыхах.

Это я в старом доме напротив в выпускном темно-синем шевиоте, в остроносых ботинках "ковбой", повторяю в тот вечер упрямо: Но не век же мне рядом с тобой". А потом, молодой и нарядный, громко хлопаю дверью в парадном, растворяюсь в ночи без следа. Я иду, каблуками качаю и не знаю, не знаю, не знаю, что ушел из него навсегда. Я из этого дома, в котором Это я - по чужим коридорам то "общаг", то казенных хором. Это я то в Норильске, то в Братске, то в балке, то в палатке солдатской вспоминаю не часто о.

Это я сквозь пространства глухие номера набираю чужие, чью-то память, боясь обмануть. Из гостиниц Нью-Йорка и Рима письма шлю не на Рижскую, мимо: А потом, как всегда, забываю. Вновь куда-то спешу, улетаю, мчусь по свету в ночных поездах, чтобы где-то - на Рейне, на Лене - вспомнить, вспомнить всего на мгновенье и увидеть до боли в зрачках: Я из этого старого дома, где еще меня любят и помнят.

У природы свой календарь и свой каприз. Ну что ж, сливай, водитель, воду, лей в радиатор антифриз.

Красивые стихи о любви с первого взгляда

Раньше срока - дожди со снегом пополам. В домах привычная морока - законопачиванье рам. Похолоданье - оправданье прогнозов и чужих надежд, всемирный праздник одеванья пронафталиненных одежд.

Похолоданье - гибель тлена, из наших окон новый вид и ощущенье перемены в чуть-чуть густеющей крови. И мне уже не снятся сны, в которых я летаю. А снятся рельсы на снегу и поезд - вдоль, по краю.

И я бегу за ним, бегу, и вновь не успеваю. Как будто продолженье дня, бессмысленное, злое Охолони душой, не ты один - про. И к полке книжной подошел, и с полки снял поэта. Открыл, уверенной рукой перевернул страницу где "Вечный бой" И все ж, покой, хоть изредка, но снится. Дроздову Желающих - хоть завались В лубочном, ярмарочном блеске набором самых разных лиц торгуют в бойком королевстве. Давай завалимся и мы в заезжий смех. Товар расхожий - аттракцион из Костромы.

Почем у них сегодня рожи? В цене куриного яйца? Необязательность лица - какой товар на свете лучше? Вот этот, желчный, словно тать, старик с худобою изгоя, а в зеркале, ни дать - ни взять, вальяжный франт с полотен Гойи.

А рядом с цинковым ведром бочкообразная торговка. Ах, как бедром поводит ловко, изящней юной Жирардо.

Барышник с кротостью скопца, монгол с округлым совьим оком На выбор тридцать три лица - за гривенник поврозь и оптом. Два выжиги, два хитреца, давай и мы в созвездье ярком отыщем нужных два лица: Давай и мы, как тот старик, не горбясь, высоко и прямо пойдем, неся свой новый лик над склочным ярмарочным гамом, чтоб на мгновенье, словно блиц, смутить толпу не трубным звуком - сияньем звездным наших лиц ценою гривенник за штуку.

Он садится с поклоном на краешек полированной жесткой скамьи, и старательно трогает клавиши каждый вечер с пяти до восьми. Он играет из Листа и Шуберта под галдеж и буфетный трезвон. Не беда, что почтенная публика не оценивает имен. Не беда, если вовсе не вежлива, и в награду тебе - ни хлопка. Он сыграет ей Грига и Гершвина, как всегда, до второго звонка. А когда тишиной занавесится на последний сеанс кинозал, он присядет за стойку к буфетчице, тихо спросит: И она, сняв передничек с кружевом, примет с легкостью на душу грех и ответит: Мимо бани, мимо чайной, мимо выцветших витрин.

Мимо глаз провинциальных из-за тюлей и гардин. Мимо почты и конторы, и продмага номер. Мимо девушек, которых вряд ли стану вспоминать. Я иду, беспечно ровен, чуть кося из-под ресниц, на два дня командирован из блистательных столиц.

В модной кожаной тужурке, в новом импортном кашне. В тусклом городе Прилуки очарованы. Я иду себе, шагаю, независим, как Персей И не знаю, и не знаю, то, что через пару дней, не почувствовав разлуки, память не обременя, в дальнем городе Прилуки вряд ли вспомнят про.

Добрынину На скамье у вокзала, чтобы ночь скоротать, мне цыганка гадала - не за деньги, за. От ночных полустанков мимо мчались огни. Что с того, что бродяжил, жил взахлеб, торопясь? Трех целковых не нажил, хоть рукою и князь. А ведь мог жить иначе, - мне б такую ладонь, красивее, богаче, при княжне молодой. Сам в шелках, да в атласе, на коне вороном А она, вдруг состарясь как-то не по годам, отвечала: Я ведь тоже когда-то, молода и горда, говорила гадалкам: Пела вольною птицей от зари до темна, родниковой водицей напилась допьяна.

А когда протрезвела - ни угла, ни родни. Жизнь прошла-пролетела, словно эти огни. И осталась до гроба только в небе звезда, только эта дорога - в низачем, в никуда. Только память о старом, да и та - решето. Хоть гадаю задаром, да не верит никто И дымил папиросой я в той давней ночи. Где не в спешке, не вдруг, не на ощупь, и не под шепоток со спины с каждым днем и яснее, и проще пониманье добра и вины. Где по-прежнему нет и в помине ни удач, ни в кармане гроша Но смиренней, чем прежде, гордыня, но просторней, чем прежде, душа.

Сединою по черни следом канет звезда. И до утренней просини в обжигающих сполохах на холодном откосе будут гаснуть осколки. А с зарей, как положено, в желтой робе рабочей вдоль откосов ухоженных прошагает обходчик. И привычно и просто, чуть замедлив свой шаг, разметет по откосу остывающий шлак. Окуджавы Ах, как жаль, что не мне этот жребий - проживать у Арбатских ворот. Больше просини было бы в небе, был бы в жизни иной поворот.

Я б радушней поэтов столичных москвичам и приезжим подряд, не считаясь с пропискою личной свой раздаривал редкий талант. В каждой улочке гость долгожданный, не таящий щедрот до поры, я от Бронной до Новобасманной расписал бы зарею дворы.

Я бы, кисть окуная соболью по утрам в городской листопад, описал бы, с какою любовью мы проходим по нашей Тверской. Не в джинсе, в пиджачишке буклежном, узнаваем и всеми любим, о, какие бы песни прилежно я слагал горожанам моим. Я б делил с ними радость по-братски, от несчастий стерег их покой Ах, как жаль, что с пропиской арбатской до меня это сделал.

ЛЕДОХОД Все же есть еще в природе неизбывный, Божий дар - снова время ледохода, обгоняя календарь, тусклых будней ход нарушив, в стылом городе моем берега скоблит и души очищающим ножом. Не обман, не наважденье - Слава Богу, дождались! И с восторгом населенье с парапетов смотрит вниз - не мигая, наблюдает, как сомнений зимних лед, уплывает, уплывает Все никак не уплывет.

Рекшану Кто-то рискнул на крутом вираже - кровью умылся на встречном ноже. Следуй по правой, своей полосе. Клинит рули и бессилен мотор - что же ты шторму наперекор? Жмись, как другие бортом к косе. Срезалась связка и в бездну - со скал.

Горький итог, ты иного искал? Мог бы, как все - по траве, по росе Ну почему ты не хочешь, как все? И, сквозь хорал осуждающих труб, из глубины окровавленных губ,- эта великая наша вина всех поколений, во все времена, движущий миром, беспомощный вздох: Ахматова В той земле, где от лета до лета не роняют листвы дерева, чужедавней историей этой поделилась со мною молва.

Как, родные пределы покинув, - кто посмеет их в том упрекнуть, - три поэта, три юных акына за звездою отправились в путь. Долго ль шли они или не очень, в те, а может, в иные края, но звезда с каждым шагом воочью приближалась, все ярче горя. И однажды в ночи соловьиной, погасив все иные огни, опустилась над ближней долиной - только руку к звезде протяни. И сказали тогда три акына, со звезды не сводя жадных глаз: Каждый славен был собственным даром, каждый был в сочинительстве спор, и с рассветом три юных дутара благородный затеяли спор.

О, как дружно старались акыны, как талантлив был каждый куплет. Но весь день промолчала долина - ни словечка, ни звука в ответ. Только шорох иссохшейся глины под тяжелой мотыгой стальной, да горбатились потные спины в борозде до звезды голубой. Ночь пришла, и умолкли аккорды. И промолвил один из троих: Ваш удел - ковырять вашу глину, мой - из глины творить волшебство И ушел навсегда из долины. И с тех пор не видали. Только слышали как-то в округе, будто он да с десяток других все "творят волшебство" друг для друга, алча хлеба народов глухих.

Верны слухи, не верны ли эти, не о них впереди разговор. Ночь пришла, и опять на рассвете два поэта продолжили спор. О, как сладок был голос акынов, как отточен был стих молодой. Но опять промолчала долина до вечерней звезды голубой. И промолвил один из них: Он дутар свой за плечи закинул, он на память не взял. Просто тихо ушел из долины, и с тех пор не видали. Только слышали - кстати ль, некстати, что поет во дворце для царей, будто звезд у него на халате больше, чем на планете морей.

Счастлив, нет ли, кто знает об этом? Только он и расскажет один Снова минула ночь, и с рассветом тронул струны последний акын. О, какие звучали рулады, как им вторил аккорд неземной. Но опять - лишь молчанье в награду, ни лепешки, ни смоквы гнилой. Сколько дум от благих до бунтарских передумал акын под звездой А к утру спрятал в скалах дутар свой и со всеми пошел бороздой.

Он мотыжил до одури глину, горбил спину в полуденный жар. А ночами над спящей долиной шелестел его тихий дутар. Он давно не лелеял надежды быть услышанным чудо-звездой.

Но о чем-то неведомом прежде пели струны теперь под рукой. Что за тайна вошла в его песни,- он и сам ее не понимал. Угасала звезда в поднебесье, а дутар все звучал и звучал А когда он спустился под утро к золотистому краю полей, он увидел их, сильных и мудрых хлебопашцев долины.

И один из них - тех, что постигли мудрость жизни под небом Аштар,- взял из рук у поэта мотыгу и вернул ему в руки дутар. И, не ведая сути глубокой, каждый, кто его песни любил, положил перед ним свою смокву и лепешку свою преломил.

Облакам и пернатым я клялся в любви. Но шепнули мне как-то: Я тогда посмеялся над вещей напраслиной. Но живет с нами рядом не только любовь. И однажды на том шепоточке участливом поскользнулся, да так, что всю голову - в кровь. В поднебесье с тех пор я освоился здорово, и сегодня без страха стою на краю.

Перед тем, как поднять свою битую голову, я смотрю себе под ноги, ох, как смотрю. Я давно стал другим - переплавлен, как олово,- но все чаще вздыхаю по тем временам, где когда-то я мог запрокидывать голову без раздумий к моим молодым небесам. То "орел", то снова "решка" - середины не дано. Я попробовал когда-то жить по логике иной, хоть ложился диск щербатый однозначной стороной. Я бросал пятак иначе, над землей вертел хитро. Падал он то ниц, то навзничь, но ни разу - на ребро Тот пятак храню доныне, хоть и понял я давно: Я теперь предпочитаю жизнь не ставить на ребро.

Пятаки свои бросаю только в щелочку метро. Пусть попробуют другие в ком азарт еще живет - молодые, продувные - вдруг кому-то повезет. КОРНИ Вдруг полночью питерской, белой привиделось, кровь леденя, летящее белое тело, летящего степью коня.

Проснулся в сознанье мятежном - откуда тот сон залетел? Я степью не хаживал прежде, в седле отродясь не сидел. Тот стебель под корень отхвачен - не сыщется даже жнивья. Последние песни казачьи отпели мои дедовья. На кольском, чужом полустанке, обочь от колючих оград последние шапки-кубанки с дядьями в могилах лежат. Другие слова и мотивы поет, собираясь родня. Откуда же белая грива, летящего степью коня? Так думалось мне одиноко в ту долгую белую ночь. А ночь суетилась у окон, пыталась, как прежде, помочь.

Но в жилах - скажите на милость, откуда? Принимай меня, неверного, моя верная сторонушка. Я с улыбочкою глянцевой на перрон сойду решительно - вот он, я, родная станция, кореша мои и жители. Мне и вас увидеть весело, коли нет братана с шурином. У меня дружок - одесную, у меня дружок - ошуюю. У меня карманы полные. Мы сейчас в кабак завалимся - радости разделим поровну и взаимно попечалимся.

Расскажу без околичностей, кореша мои бедовые, как внучата культа личности мерзлоту грызут ледовую. На каких пластах и уровнях, под каким серпом и молотом залегает жидкость бурая, что зовется черным золотом. Под какие плакал клавиши, по каким молился требникам. На кого сменял вас, давешных, и почем теперь серебренник. Да и вы души не тискайте - все, как есть, без всяких нежностей: Воздавайте полной мерою за житье мое паскудное. Я домой вернулся с Севера, не жалейте меня, блудного.

Он, похоже, один не рискует в этой самой последней игре. Отшумели зеленые страсти, и не важно, кто ставил всерьез - одинаково битые масти на руках у осин и берез.

А под небом сырым и косматым, одинаков и вечен исход - заплатить увядающим златом за еще один прожитый год. Но мир, похоже, стал иным - уже пересчитать по пальцам кого люблю, и кем любим. Еще не горек дым разлуки, хотя и горше всякий.

мы знакомы много стихи

Еще так славно - руки в брюки - пройтись проездом, как сейчас, по улочке родной, горбатой и отворить в подъезде дверь. Еще над парком, как когда-то, все та же кружит карусель. И вальс Бостон неутомимо все также кружит в вышине Но девушки проходят мимо и улыбаются не.

Ещё, чем выше, тем желанней, но все отчетливей в груди: Ещё под куполом манящим так ослепительна звезда Но все пронзительней и чаще смотрю в далекое, туда, где я над крутизной запретной, глотая воздух жадным ртом, "красивый, двадцатитрехлетний", карабкаюсь за окоём. Был он стар, весь в рубцах и трещинах. Был он молод, но, видимо, с опытом - он холстину достал из кармана и язык обмотал, чтоб - ни шепота, а потом уже крикнул - Майна. Колокольня скрипела- пророчила, блоки пели про жизнь облыжную Только колокол ткнулся молча, безъязыкий, в глухие булыжины.

И дымила толпа папиросами, Шумно пальцами тыкала в колокол - Поделом ему, безголосому А его - через площадь, волоком. И тогда - то ли сам взял натугою, то ли путы пошли на попятную - только он закричал поруганный, загремел всею силой набатною.

Рассыпался то звоном, то рокотом, заходился обидою тайною Но нашелся тот самый, с опытом, - ломом вышиб язык из гортани. А потом и другие опомнились, душу враз отвели всей бригадою: И стояла толпа пристЫжено, и крестилась в сторонке женщина А его волокли по булыжинам, а булыжник был старый, в трещинах. А без физиков, да без лириков, хоть Христа, хоть Иуду спроси, все равно, что на дно без пузыриков - скучновато у нас на Руси.

Вот сейчас загулять бы в беспечности - хоть поминки, хоть праздник души Да в любезном моем Отечестве вместо лириков - торгаши. В орудийных раскатах, стременами звеня, молодой император в небо дыбил коня. Хоть кокарда, хоть перья - шапку долу с виска. Что нам время отмерило под бесстыжий трезвон - где ты, чудо-Империя невозвратных времен? Обносилась материя, а уж слава - втройне. В черной раме Империя на музейной стене.

Даже в годы острожьи, средь колымских неволь "сукам" помнилась божья благодать исподволь. Где ж вы, веры скрижали? Или бабы рожали нас в чужой стороне? Не жаровней и срамом за злодейство и ложь - откупаются храмом за ворованный грош. Мразь по моде, рысцою к алтарю семенит.

И на паперти совесть бессловесно стоит. Но у каждого доля своя. Ах, как пахла та воля с откосов, то полынью, а то чебрецом, но летел зоопарк на колесах - только пыль завивалась кольцом. Только тело привычно и четко напружинивалось при толчках, и, расчерченная решеткой, стыла степь в узких волчьих зрачках. Сколько было шоссе и проселков, сколько глаз у чужих площадей Воля - вольному, волково - волку - он давно это знал от людей.

Но однажды в лихом перепутье отказали в ночи тормоза, и распались железные прутья, и полынью плеснуло в. Как он мчал сквозь спрессованный воздух, грудью рвал непроглядную тьму. И высокие синие звезды путь к свободе чертили. А когда он упал, обессилев, этой радостной гонкой гоним, вековечные травы России тихо-тихо сомкнулись над. Звезды синие блекли на синем, ветер рвал горизонта края: О, как сладко мгновения эти разрывали рычанием грудь: Но услышьте же хоть кто-нибудь Но качался ковыль, словно море, а вокруг - ни друзей, ни врагов в обступившем безмолвном просторе без решеток и без берегов.

И тогда с нестерпимою болью понял он: Понял с мукой, неведомой зверю, что не сможет и нескольких дней без фургона с решетчатой дверью, и без шумных людских площадей.

День рождался из ветра и хмари. Лапы сами несли по росе к той черте, где в бензиновой гари громыхало родное шоссе. Вот сейчас тормознут под уклоном, сеть накинут, и дело с концом. Но катился фургон за фургоном, только пыль завивалась кольцом. И вертелись, вертелись колеса равнодушно, размеренно так И тогда он метнулся с откоса в раздирающий скрежет и мрак.

День родился шумлив, озабочен. Солнце плавило росную стынь. С окровавленных, пыльных обочин горько-горько дышала полынь. Когда в столицах грозы лишь предвидятся, провинция уже шинели шьет. Провинция - привычная провидица, ей все всегда известно наперед.

Когда в столицах голод лишь предвидится, провинция уже с сумой бредет. Провинция - бесстрашная провидица, когда в страну грядет недобрый гость, когда в столицах мор едва предвидится, провинция уже кроит погост.

Провинция - сердечная провидица, в беде не поскупится, не предаст. Когда в нужде столица выжить силится, с себя рубашку снимет и отдаст. Провинция - тишайшая провидица, когда ее награда обойдет, не шикнет на столицу, не обидится, а дружно стольной славе подпоет.

Шел я к людям - душа нараспашку, да не тот оказался сезон. Подивился народ на дурашку. Эка невидаль - весь нараспашку посередке зимы дуралей. Ну а я повздыхал, да - под горку, восвояси сквозь холод и глушь. Знать, и вправду, в стране моей горькой не сезон для распахнутых душ.

Знать, и вправду, не след суетиться, и себе приказать есть резон: Так я шел через мрак снегопада, воротник подымал до ушей. И себе объяснял все, как надо, и с собой соглашался. Но щемило и жгло под рубашкой, билось в ребра у левой руки, словно что-то рвалось нараспашку всем сезонам земным вопреки.

ДИКАРЬ Когда - тысячелетия тому, костром пещерным развевая тьму, дикарь, заросший шерстью до скулы, на равнодушной плоскости скалы, резцом гранитным пальцы кровеня, изобразил крылатого коня, мне кажется, тогда, на той крови взошли побеги первые любви.

Мне кажется, тогда не та скала - душа впервые крылья обрела. Когда тысячелетия спустя, проектом супердамбы шелестя, до глянца выбрит, добела отмыт, в холодный шурф вложивший динамит мой соплеменник, небо кровеня, развеял в пыль крылатого коня, мне показалось, что не камни - в прах, любовь и нежность обратились в страх.

Мне показалось - вовсе не скала, душа сломала два своих крыла. Ему фашист в конце войны отмерил осколок в десять граммов под Бреслау.

Дивизионный врач осколок вынул, не лгал, не обнадежил словом лишним. Заштопал, залатал, перчатки скинул, сказал: Другой без рук, без ног, и то - "в привычку". А у него "очки-велосипеды" - два синих колеса на перемычке. А у него - ни матери в деревне, ни женщины в Орле, ни дяди с тетей Через плечо аккордеон трофейный, а музыка - она везде в почете. Гремели поезда на частых стыках. Послевоенный люд до песен жадный, срывая глотки в хоровой до хрипа, просил: Потом, сойдя под Брестом или Тверью, он пел другим про "медсестренку Клаву" Солдат Петров не слышал о Гомере, Не ведал ни судьбы его, ни славы.

До конца дописана глава, до седин торжественна окрестность, и еще так правильны слова, но фальшивят чуточку оркестры. А над миром новая весна пишет жизнь своими письменами И уже Великая война, а за ней Великая страна, что-то, вроде дня Бородина - кажется, была совсем не с нами.

А на подмостках рифмы пенятся, имен без счета напророчено Но век серебряный не сменится ни золотым, ни позолоченным.

Подморозило и стало так легко, словно не было ни боли, ни прощаний. И из всех преград и дальних расстояний - лишь мосты над разведенною рекой. Подморозило, затерло тонким льдом все обиды, и утраты, и укоры. И душа боится оттепели скорой, как когда-то самых первых холодов. Как будто не было пред этим стараний прежних лихолетий и все еще случится с ним - и революции, и войны, и лагеря в колымской пойме, озера крови, море лжи Но будут зори на рассвете, цвести сирень, смеяться дети А человек надеждой жив.

Багрицкий Нам дано исцелиться даже втоптанным в прах. Мы не ржавые листья на гнилых деревах. В нашей роще зеленой, как ее не руби, нас еще миллионы полных сил и любви. Русь не сделать калекой и не сдвинуть с опор. Зря под занавес века рыщет в роще топор. Зря расходует порох, зря отчаянно лжет.

Пострашнее был ворог, что ж, "и это пройдет". Нам пора исцелиться, в нас не злоба, не страх. Мы зеленые листья, на зеленых дубах. Привокзальный простуженный колокол отправление мне прокричит.

Эшелон отыграет на стыках. Через месяц в иной стороне ни того колокольного крика, ни другого не вспомнится.

Почтальон не напомнит депешей, телефон о тебе промолчит Разве что колокольное эхо раз-другой потревожит в ночи. Дым сигарет голубой вязнет в густом перегаре. Женщина пьет за любовь - что за нелепый сценарий? Господи правый, зачем ей этот бунт сокровенный там, где от лживых речей липнут диваны и стены.

Мы знакомы давно (Окрылённая Мечтатель) / Стихи.ру

Там, где у алчущих ртов липки улыбки и взгляды - боже, какая любовь? Боже, кому это надо? Ты же ведь знаешь давно: Но пред судьбой и гульбой, глаз повлажневших не пряча, женщина пьет за любовь! Всходит рассвет на крови, тускло за стеклами брезжит. Господи, дай ей любви, Или хотя бы надежду. Да не сменить ноги, не оглянуться, не то, чтоб возвратиться хоть на миг. Да только, словно старых снимков глянец, утрачены и эти адреса.

Когда б упасть в те травы над рекой, в тот полдень, полный запахов и света, и долго-долго думать над строкой, не ведая, как быстротечно лето.

В небо тонкие ветви отбросив, шелестели деревья в досаде - он увел синеглазую осень из чужого, из нашего сада. Под ногами, ворочаясь в росах, трепетали душица и мята - он увел, он украл эту осень из чужого, из нашего сада. И, качаясь кричащим вопросом, лунный серп посреди звездопада повторял - ну зачем тебе осень из чужого, счастливого сада?

А она, молода и беспечна, и еще не похожа на осень, шла бесстрашно, набросив на плечи тонкий плащик свой светловолосый. И шептала чуть-чуть виновато у щеки моей бледной и стылой - ты не спорь с ними, милый, не. Ты веди, ты веди меня, милый И тогда удивленно и разом смолкли шелест и ропот над нами. Лишь каблук мой постукивал рядом с золотыми ее каблучками. Да в ночной, настороженный воздух там, за старой и ветхой оградой, гулко падали спелые звезды с горьких крон опустевшего сада.

Улыбнешься в ответ - Гуд лак. Будним днем на проспекте Стачек промелькнешь в голубых "жигулях", - я желаю тебе удачи. Просигналишь в ответ - Гуд лак. Ушибешься - в подушку плачешь, ни кровиночки на губах. Я желаю тебе удачи. Тихо всхлипнешь в ответ - Гуд лак. Жизнь в минуту переиначишь - рассмеешься - какой пустяк Пожелай мне в ответ - Гуд лак.

Приплюснуть нос к стеклу, что холоднее льда, - смотреть во все глаза, как, шлепая по лужам, еще одна зима уходит навсегда. Последний снегопад так тих, так осторожен, так запоздало щедр в канун апрельских дат. Последний снегопад души не потревожит: И все-таки всмотрись, как славен и беспечен последний снеголёт, окутавший дома Я знаю, ты придешь, продрогшая, под вечер и скажешь мне, смеясь, что кончилась зима.

Что этот снег не в счет, что он напрасно кружит. Что через день-другой проснется лебеда А снег летит, летит, скользит по темным лужам и, отражаясь в них, сгорает без труда. Античные фасады зданий, капель, капель на все лады - прекраснейшее сочетанье строений, солнца и воды. Как славно городом весенним идти вдоль медленной реки, волнуясь от прикосновенья к моей руке твоей руки. И позабыть, шагая рядом, про то, что дел невпроворот. И наблюдать беспечным взглядом стрижей стремительный полет.

Это ж только видимость одна, даже, если шаг беспечен с виду и непроницаема спина. Уходи - пусть тихо, безответно, сгорбившись, не разобрав пути - но зато до снега, до рассвета.

Чтоб следа вовеки не найти. Где в тихой, тенистой аллейке, однажды открывшейся нам, синицы играли на флейте, приветствуя нас по утрам. Пойдем вдоль каштанов и кленов туда, где у сонной воды, опавшей листвой заметенной, теряются наши следы. Туда, где с душою флейтиста садовник ещё и теперь слетевшее золото числит горчайшей из наших потерь.

Я проснусь через тысячу лет. Те же в сумерках речи и лица, и в кулисах сиреневый свет. Те же склоки и споры до хрипа, и улыбки у алчущих ртов обитателей новых Олимпа, доморощенных злобных божков. Слезы старые все отрыдали, а для новых - черед не пришел.

Что так громко грохочут сандалии? Я усну, да во сне затоскую. Пальцы плетью тугой леденя, исхлещу, до крови излупцую деревянные ребра коня. Я промчусь над землей, словно птица. Я столетия в миг покорю. И проснусь на последней странице, и тихонечко дверь отворю. Приподняв от экрана ресницы, ты рассеянно бросишь: Разве что-то могло измениться в этом мире за тысячу лет.

Ах, какие ушли музыканты и уже не вернутся. Отыграли свое до минуты и ушли, нотный лист прихватив. Зря кричит со столба репродуктор, вспоминая субботний мотив. В старом парке безлюдно и серо - танцплощадки пустующий круг - Ах, какие ушли кавалеры, увели за собою подруг. Разбрелись кто куда, не отыщешь, не заманишь, кричи - не кричи. Только ветер вдогонку засвищет, без следа растворяясь в ночи. В старом парке прозрачном, продутом по инерции после пяти все кричит со столба репродуктор, повторяя заветный мотив.

Но и он по субботам все тише тянет этот проигранный спор. И к шести, безнадежно охрипший, замолкает, срывая аккорд.

мы знакомы много стихи

ЭТА ЖЕНЩИНА Эта женщина немолодая на ночной остановке трамвая под широким, немодным зонтом, в светлых туфельках, в сером шевиоте, как всегда в этот час по субботам - там, напротив, за нашим окном. Стрелки к полночи тянут по кругу. Видно, снова у старой подруги засиделась - такая беда. Из гостей, из чужого уюта, опустевшим четвертым маршрутом через дремлющий город - туда, где полы пропоют под ногою и невесело глянут обои с четырех потревоженных стен.

Где из ящика вместо конверта ткнется в руки сырая газета - целый ворох чужих новостей. Под щекою подушка упруга. Стрелки за полночь тянут друг друга бесконечной, стальной бечевой.

Ах, как крепко сомкнула ресницы, а вот, надо же, снова не спится. И о чем только можно - с собой?: А про то, что судьба не сложилась А ненастье над городом кружит: Вот еще один в небо сорвался.

Ну а то, что трамвай задержался, пустяки, впереди выходной. В терпком воздухе остуда с безразличьем пополам - кто так рано и откуда, по каким таким делам? Только ветер запоздало рыщет-свищет у воды - кто же все-таки оставил узких туфелек следы?. Утомленно лижет пляжи полусонная вода, не ответит, не расскажет - кто, откуда и. Чем очерченней замкнутость круга, тем больней расставанье в конце.

В нашем мире, предельно гуманном, наши судьбы за нас решены. В этом нет никакого обмана, нет ничьей персональной вины. Скоро-скоро полночная вьюга разнесет нас на белых крылах.

Нам пора отвыкать друг от друга, но скажи мне, пожалуйста, как? Еще не поздно все начать сначала! Она еще надеялась на что-то.

Мы знакомы давно

Она еще бежала за вагоном. Слегка вагон качало, стоп-кран краснел под пломбой виновато Кому с платформы женщина кричала на двухминутной станции Скуратово? Зря старается старый чайханщик, протирая армуды до блеска. Зря наводит на утвари глянец, помоднее пластинку заводит - все равно никого не заманит - в южной чайной сезон на исходе. В южной чайной, теперь малолюдной, где чайханщик, как прежде искусен, в наших тонких, звенящих армудах чай все также и крепок, и вкусен. Но все чаще - и тут не поспоришь, не обманешь друг друга словами - расставания тихую горечь мы отчетливо ловим губами.

мы знакомы много стихи

Мы смеемся чуть-чуть хрипловато, говорим о стихах, о погоде Но чайханщик глядит виновато, понимая - сезон на исходе. На плитку кофейник поставить, и горечь из чашки хлебнуть. Как больно увидеть воочию - не в шутку, и не на пари: Уходят любимые молча, но крик остается внутри. Рывком занавеску отбросить, и лбом прислониться к стеклу, и долго сквозь влажную проседь смотреть, не мигая, во мглу. Туда, где шипящие фары. Туда, где у самой воды, на серых, сырых тротуарах еще не остыли следы.

И город неведомый, новый, взойдет равнодушно в стекле, где пахнут парадные кровью, и ангел сидит на игле. Придет внезапно, как строка, явив связующие нити меж миллионами событий, разъединенными.

И станет зрим их верный ход и убедительна причина, связующая ледоход с горластою возней грачиной. И станет до конца ясна, единственно закономерна связь между тем, что ты пришла, и тем, что снова из окна напротив - музыка Шопена. Поедем на тройке кататься, давно я тебя поджидал Мне красивая и молодая открывает трамвайную дверь. Объявив нашу улочку бойко, улыбаясь, глядит сквозь стекло: Я, в ответ головою качаю, объясняю: Ты красивая и молодая, я бы рад, да дела не дают.

А она в микрофон мне: И тихонечко дверь закрывает, чтоб вернуться лет двадцать спустя. Я уже не считаю потерь. Мне далекая, немолодая открывает вагонную дверь.

Тот же номер - скажите на милость - равнодушно глядит сквозь стекло Может, время вокруг изменилось? Может, просто мое утекло. Это небо одно на двоих, бесконечное и неделимое, предназначенное только нам, реактивной грохочущей линией кто посмел разломить пополам? А где-то о рельсы колеса стучатся, Гудят беспокойные поезда Ну вот и настало время прощаться Давно ли все сложности были - пустяк!

А тут вот вздыхаю, смотрю неловко: Прощаться за руку или как? Неужто вот эти светлые волосы, И та вон мигнувшая нам звезда, И мягкие нотки грудного голоса Уйдут и забудутся навсегда? Помню, как были глаза грустны, Хоть губы приветливо улыбались. Эх, как бы те губы поцеловались, Не будь их хозяева так умны!. Споют ли когда-нибудь нам соловьи? Не ставлю заранее точек. Без нежности нет на земле любви, Как нет и листвы без весенних почек Пусть все будет мериться новой мерой, Новые встречи, любовь, друзья Но радости этой, наивной, первой, Не встретим уж больше ни ты, ни я Они все дальше, во мраке тая Эх, знать бы тогда о твоей судьбе!

Я, верно бы, выпрыгнул из трамвая, Я б кинулся снова назад, к тебе!. Но старый вагон поскрипывал тяжко, Мирно позванивал и бежал. А я все стоял и махал фуражкой И ничего, ничего не знал Больше побед или больше бед?

Пусть лучше другими итог подводится. Ей мало, признаться, беспечно пелось. Военным громом опалена, Она, переплавясь, шагнула в зрелость. Не ведаю, так ли, не так я жил. Где худо, где правильно поступая? Но то, что билет комсомольский носил Недаром, вот это я твердо знаю! Так и не встретились мы с тобой! А я, возвратившись с войны домой, Едва начинал лишь свою дорогу. Но нет за тобой никакой вины. И сам ведь когда-то не все приметил: Письмо от тебя получил до войны, Собрался ответить и Мелькали тысячи дел, И не успел, ничего не успел.

А впрочем, теперь уже все не важно!